И швец, и жнец, и космический инженер: мифы и правда о тех, кто делает приборы для орбиты и далёкого космоса

Фото: Пресс-служба МАИ / Личный архив

Что на самом деле скрывается за созданием приборов, которые работают в космосе? Как образование, полученное в Московском авиационном институте, помогает в решении реальных производственных задач? В проекте «Миф VS Реальность» научный сотрудник лаборатории астрофизических рентгеновских детекторов и телескопов отдела астрофизики высоких энергий Института космических исследований Российской академии наук (ИКИ РАН), кандидат технических наук, выпускник МАИ Дмитрий Владимирович Сербинов раскрывает профессиональные секреты. В интервью вы узнаете, правда ли, что инженер в космической отрасли должен быть универсалом, почему не стоит бояться ошибок и как устроена работа над аппаратурой, которая потом десятилетиями изучают Вселенную.

Дмитрий Владимирович, как бы вы объяснили человеку со стороны, чем вы занимаетесь?

— Я научный сотрудник, кандидат технических наук, работаю в ИКИ РАН с 2009 года — с четвёртого курса университета.

Я участвовал в разработке проекта «Спектр-РГ» — это российская рентгеновская обсерватория, запущенная в 2019 году в точку Лагранжа L2 системы «Солнце-Земля», а также в проекте «Монитор всего неба» — рентгеновском мониторе на внешней поверхности МКС, который был запущен в 2024 году. В настоящее время работаю над проектом «Спектр-РГН» — новой космической рентгеновской обсерваторией.

Правда ли, что массовый миф об инженере-«универсале» (и рассчитать, и спаять, и в цехе настроить) вреден, а реальная эффективность в космической отрасли строится на узкой специализации и жёстком разделении труда?

— Конечно, на разных предприятиях своя специфика. Где-то может быть есть очень жёсткое разделение труда. У нас же и чертёжнику придётся что-то посчитать на прочность, и прочнисту — что-то почертить. То есть, даже если это узкий специалист, то это не значит, что он не может выполнять какую-то работу за пределами своей специализации. Эффективность при этом очень высокая: всё, что мы делали, летает в космосе и прекрасно работает.

Что касается именно меня, то я по специальности испытатель, то есть должен разрабатывать программы и методики испытаний, оснастку для испытаний и так далее. Конечно, я это делаю, когда идёт подготовка к испытаниям, но это не ежедневная работа. Я ведь участвую в работе над конкретными проектами нашего отдела, а мы их ведём от разработки технического задания до запуска на орбиту. То есть большую часть времени я занимаюсь другими задачами.

Как конструктор я разрабатываю отдельные блоки — чаще всего привода, корпусные детали, элементы системы обеспечения теплового режима. Выполняю расчёты — обычно прочностные и тепловые, хотя приходилось и надёжность считать. Помимо выпуска конструкторской документации, участвую в разработке эксплуатационной документации. Обычно этим, кстати, занимается весь коллектив.

Ну и, конечно, я участвую в сборке наших приборов. Иногда и паять приходится, но это только для наземной аппаратуры: кабели для испытаний, термодатчики или что-нибудь для макетов бортовых приборов. Чтобы паять бортовую аппаратуру, нужно иметь соответствующую квалификацию, подтверждённую документально.

А ещё я по должности научный сотрудник, то есть должен писать научные статьи.

Правда ли, что самая большая проблема в космической инженерии — не физика и не математика, а человеческий фактор: ошибка на производстве, нестыковка в документации, сбой в коммуникации?

— Да, это всё неприятные проблемы. Производство, например, может выдать деталь с отклонением размера от чертежа — выходит за пределы допуска, а контролёр отдела технического контроля может это пропустить, и проблема выявляется уже при сборке, деталь приходится дорабатывать или переделывать полностью. Так что обычно подобные ошибки рано или поздно выявляются, но теряется время, а сроки сдачи проекта могут поджимать.

Правда ли, что цена ошибки в вашей работе — это потерянные годы и десятки, если не сотни миллионов рублей, и поэтому главное качество космического инженера — это не абстрактная гениальность, а абсолютная надёжность и самодисциплина?

— Да, любой наш проект — это многие годы работы и сотни миллионов рублей. Ошибок, конечно, лучше не допускать, но и бояться их не нужно. В космической отрасли предусмотрен многоуровневый контроль: есть ОТК, военная приёмка, ну и сами мы друг друга проверяем, где возможно. Почти любой расчёт проверяется, проводятся испытания. И как говорится, кто не ошибается, тот ничего не делает. А надёжность и самодисциплина действительно важнее гениальности.

Правда ли, что молодые специалисты часто приходят с огромным энтузиазмом, но быстро выгорают, потому что реальная работа — это не открытия и запуски, а долгие месяцы испытаний, калибровок и работы с документацией? Что помогает не выгорать вам?

— Я не встречал молодых специалистов, которые выгорают от реальной работы. Студенту в институте обычно рассказывают, как устроена работа в отрасли. Так что было бы странно, если бы молодой специалист пришёл на работу с какими-то другими ожиданиями.

На самом ли деле в космической технике почти ничего не делается «с нуля», и успех проекта во многом зависит от умения использовать и развивать то, что создано предыдущими поколениями?

— По-моему, это верно для любой техники, а не только космической. Даже когда вы патентуете изобретение, в заявке должна быть ссылка на прототип, который вы собираетесь усовершенствовать.

Самый живучий миф о космическом инженере — это представление о нём как о романтическом герое-одиночке, тогда как на деле это системная, рутинная и очень коллективная работа?

— Это, конечно, миф, но насчёт самого живучего не уверен.

Правда ли, что, несмотря на все сложности — многолетние циклы, риск неудачи, огромную ответственность, — когда ваш прибор на орбите начинает передавать уникальные данные, вы понимаете, что ради этого стоило терпеть?

— Слово «терпеть» здесь совсем не подходит. Весь процесс разработки изделия доставляет удовольствие. Помню, как впервые по моим чертежам на заводе выточили детали разработанного мною блока. Было просто приятно увидеть их «в железе». А потом этот блок ещё и собрали, он заработал, потом прошёл испытания. Это всё — отдельные радости.

Конечно, не всегда всё получается с первого раза, так как задумано, но это нормально. Поэтому изготавливают макеты и проводят различные испытания, и это тоже интересно.

Правда ли, что в массовом сознании космический инженер — это человек, который работает с ракетами и двигателями, тогда как на деле ваша повседневная работа связана с детекторами, оптикой и приборами поменьше и эти две реальности почти не пересекаются?

— Я не занимаюсь непосредственно детекторами и рентгеновской оптикой. Я занимаюсь обеспечением их нормальной работы в космосе, а там весьма специфичные условия. Я не знаю, что там в массовом сознании, но я себя ощущаю именно космическим инженером.

Действительно ли одна из главных неожиданностей для новичка — это объём бюрократии: чтобы твой прибор полетел в космос, нужно согласовать тысячи страниц документации, и без этого даже гениальная инженерная идея останется на бумаге?

— Бюрократии, конечно, много. Но вот новичок с ней вряд ли столкнётся. Это, скорее, проблема руководства проектом, связанная с согласованием различных договоров.

Есть ли у вас в памяти какой-то конкретный момент, когда ваша система на испытаниях отказала, вы поняли свою ошибку, и это был самый страшный урок в карьере?

— Прямо страшного урока я не припомню. А то, что на испытаниях происходят отказы, — так это, наоборот, хорошо. Они для того и проводятся. Именно в процессе тестирований изделие доводится до совершенства. Мне ещё в университете говорили, что если все испытания прошли без отказов, значит, отказы начнутся на этапе эксплуатации.

Что вы пожелаете тем, кто только начинает свой путь в профессии космического инженера?

— Хочу пожелать реализации ваших идей. К сожалению, в космической отрасли не каждый инженер может похвастаться работающим в космосе прибором, и это не всегда зависит от приложенных усилий. Так что желаю, чтобы ваши усилия не были напрасны.